4262-posson-jone

Материал из Enlitera
Перейти к навигации Перейти к поиску
Поссон Жон
Автор: Джордж Кейбл (1844—1925)
Перевод: Вера Топер (1890—1964)

Опубл.: 1946 ·Язык оригинала: английский · Название оригинала: Posson Jone Источник: Американская новелла. Том 1. — М.: Художественная литература, 1958. Качество: 100%


Поссон Жон

Жюль Сент-Анж, миниатюрный щеголеватый язычник, достигнув совершеннолетия, всё ещё хранил в памяти слова своего учителя — монаха-капуцина с лицом, словно высеченным из камня — о том, что мир кругл, ну, скажем, как головка сыра. Этот круглый мир нужно прогрызть насквозь, и к двадцати двум годам Жюль уже успел выклевать изрядный кусок пути в глубь сыровидного мира.

Вот о чём он думал воскресным утром, стоя на углу Роял-стрит и Конти-стрит — в излюбленном месте всех праздношатающихся Нового Орлеана лет семьдесят тому назад. Да, да, горе, в том, что он всю свою жизнь был расточителен и честен. Он обсудил этот вопрос с верным другом и наперсником Батистом — своим личным слугой цвета кофе с молоком. Они пришли к выводу, что, поскольку отцовское терпение и тёткины карманные деньги объедены до корки, остаётся только выбрать из нижеследующих весьма немногочисленных средств спасения: либо найти работу — какой ужас! — либо примкнуть к шайке корсаров; либо — почему бы и нет? — обыграть кого-нибудь. В двадцать два года пора проявить самостоятельность. Ни один способ наживы, кроме последнего, не прельщал их; но удастся ли это? Попробуем. Попытка дело благородное; а кроме того, они были голодны. Если бы, например, подружиться с каким-нибудь богатым деревенским неучем, никогда не державшим в руках карты или кости, но который, так сказать, жаждет знания, может случиться, что будет за что возблагодарить пресвятую деву.

Тут солнце выглянуло из-за туч, и Батист объявил, что это хороший знак. Ночью пронеслась сильная буря. С черепичных крыш, заросших травой, всё ещё капала вода, и под жаркими лучами летнего солнца от высоких кирпичных и низеньких глинобитных стен подымался пар. В конце улицы и за Рю дю Канал виднелись сады предместья Сент-Мари — истерзанные жертвы урагана, плачущие Лукреции, застывшие в немой скорби. Всё ещё судорожными порывами налетал ветер, неся с собой аромат обломанных веток и сбитых цветов, вспенивал лужицы дождевой воды, скопившейся в глубоких колеях узкой немощёной улицы, и вдруг исчезал, как бабочки под руками фокусника или деньги из кармана мота.

В те времена Роял-стрит была весьма живописной улицей. Богачи жили здесь бок о бок с беднотой. Качающийся ключ — вывеска слесаря — поскрипывал рядом с подъездом банка; через дорогу, под сенью внушительной импортной фирмы, притаилась, словно нищенка, убогая мастерская гребенщика. Над цитринами больших и малых лавок, открытых, несмотря на воскресенье, нависали лёгкие балконы, снабжённые перилами из грозно заострённых прутьев, откуда прелестные знатные латинянки поглядывали на прохожих. В окнах виднелись то кружевные занавески, то ситцевая тряпка, а кое-где с лязгом и стоном болтался на одной петле ставень, взывая к своему нерадивому хозяину в далёком Париже.

М-сье Сент-Анж с добрый час простоял на углу, оглядывая улицу. Но женщин в толпе было мало — только заядлые богомолки, направлявшиеся в церковь. У многочисленных кофеен слонялись молодые щёголи, то один, то другой помахивал тросточкой в сторону Жюля, а иные даже подкрепляли своё приглашение выпить выразительной мимикой.

М-сье Сент-Анж, не поворачивая головы, поделился со слугой-мулатом своей уверенностью, что он сможет в кратчайший срок возвратить ему взятые взаймы деньги.

— А что ты с ними сделаешь?

— Я? — быстро ответил Батист. — Пойду смотреть бой быков на Плас Конго.

— Там будет бой быков? А что же м-сье Кайетано?

— У него всё вымокло под дождём. Вместо цирка будет бой быков, — не так, как всегда, с полудохлыми клячами, а бой тигра с буйволом. Ни за что не пропущу...

Вдруг несколько мужчин кидаются к противоположному углу и начинают работать тростями. За ними следуют другие. И м-сье Сент-Анж со своим слугой, и все креолы, кубинцы, испанцы, эмигранты из Сан-Доминго и другие зеваки окрылены надеждой — неужели драка? Они бросаются вперёд. С кем-нибудь припадок? Из переулков выбегают люди. Может быть, убили во-о-т такую змею? Лавочники, без шапок, покидают своих жён, взобравшихся на стулья. Толпа теснится, становится всё гуще. Стоящие позади подпрыгивают, вытягивают шеи.

— Что случилось?

— Живую крысу поймали?

— Кого бьют? — спрашивает голос по-английски.

— Personne [1], — отвечает какой-то лавочник, — просто чья-то шляпа угодила в канаву, но её уже выловили. Жюль выловил. Видите, он отдаёт её здоровенному верзиле, вон тому, на голову выше всех.

— В куртке из домотканного сукна? — спрашивает другой лавочник. — Да это américain из Западной Флориды. Эка невидаль!

— Постойте. Ш-ш! Он что-то говорит, слушайте!

— Кому говорит?

— Ш-ш-ш! Жюлю.

— Какому Жюлю?

— Да замолчите! Жюлю Сент-Анжу, а он, подлец, до сих пор не уплатил мне по счёту. Тише!

Теперь все услышали голос приезжего.

Это был человек исполинского роста, слегка сутулый, словно он терпеливо и кротко пытался приспособиться к вышине обыкновенных дверей и потолков. Сложением он напоминал быка. Лицо являло больше следов непогоды, чем старости, а лоб был гладкий и плешивый. Он немедля составил себе суждение о Жюле Сент-Анже, и смысл его многословной речи, терзавшей лингвистическими перлами широко открытые уши слушателей, вкратце сводился к тому, что маленький креол — «джентльмен первый сорт, это так же верно, как то, что его зовут парсон Джонс».

М-сье Сент-Анж кланялся и улыбался и уж хотел было словом и делом привлечь внимание américain к странному предмету, находившемуся на его всё ещё непокрытой голове; но тот опередил его, торопливым движением вскинув необъятную руку и стащив с головы толстую пачку банкнот. Кругом засмеялись, засмеялся и флоридец, и толпа стала расходиться.

— Ведь эти деньги принадлежат Смирнской церкви, — сказал приезжий.

Очень опрометчиво с вашей стороны так выставлять напоказ свои деньги, мисти Поссон Жон, — сказал Сент-Анж, пересчитывая глазами банкноты.

Флоридец просиял от радости.

— Откуда вы знаете, что моя фамилия Джонс? — с удивлением спросил он и, не дожидаясь ответа, оживлённо продолжал сыпать образчиками западнофлоридской английской речи; и сжатое, но всестороннее описание его родной деревни, семейства, должности, жилища, надежд и планов на будущее можно бы счесть за образец искусства, не будь это бесхитростным изъявлением чувств первобытной натуры.

— А ездил я в Мобил, понимаете, по делам Вифсаидской церкви. Первый раз в жизни покинул я свой дом; поверить трудно, правда? Но как я рад, что познакомился с вами! Прошу вас, отобедайте со мной. Ни я, ни мой слуга ещё не ели. Как прикажете величать вас? Жуль? Ну, идёмте, Жуль. Идём, Колосс. Это мой негр — его зовут Колосс Родосский. А этот мулат — ваш? Захвати его с собой, Колосс. Само провидение послало вас. Жуль, вы верите в провидение?

Жюль сказал, что верит.

Новоиспечённые друзья быстро зашагали вперёд, а за ними следом отправились Батист и невысокий коренастый старик негр, очень чёрный и нескладный, который, сияя беззубой улыбкой, отрекомендовался как «личный слуга его преподобия мистера Джонса».

Обе пары оживляли свою прогулку беседой. Парсон Джонс развивал уже высказанную им мысль о всемогущей воле провидения, подкрепляя свою теорию примерами из практики хлопководства, и в заключение заявил, что хлопководы никогда не будут в ладу с провидением, пока не откажутся от пагубного обычая обрабатывать и перевозить хлопок по воскресеньям.

— Я так полагаю, — сказал в ответ Сент-Анж, что вы правы. Я сам очень крепко верю в провидение. Да, да. Знаете, у моего papa сахарная плантация. Вот он и говорит мне однажды: «Я намерен продать один бочонок сахару по самой высокой цене в Новом Орлеане». И он берёт бочонок отборного сахару — никто лучше моего papa не умеет делать сахар и сироп. «Жюль, говорит, ступай к отцу Пьеру и захвати вот этот кувшинчик для святой воды, и пусть пришлёт своё ведёрко, я налью туда патоки». Я принёс святой воды, papa окропил бочонок, а на крышке начертал крест.

— Ну, Жуль, — сказал парсон Джонс, — от этого толку мало.

— Толку мало? А вы знаете, сколько мы за него выручили? Верьте не верьте, а по такой цене во всём городе ни один бочонок не пошёл. А почему? Потому что тот человек, который купил его, при расчёте ошибся на целую сотню фунтов. Правда, правда!

— И вы думаете, что это от святой воды? — спросил парсон.

— А от чего же? Патока тут ни при чём, потому что papa ведёрко взял, а послать отцу Пьеру патоки позабыл.

Парсон Джонс явно огорчился.

— Знаете, Жуль, сдаётся мне, тут что-то неладно. Боюсь, что вы настоящий католик.

М-сье Сент-Анж пожал плечами. Он не хотел отрекаться от своей религии.

— Конечно, я католик, — смущённо пробормотал он, и вдруг просиял, радуясь, что нашёл выход из положения: — Но я не очень хороший католик.

Знаете... — начал было Джонс. — А где же Колосс? Ах, вот он! В Мобиле Колосс отстал на минутку, и я целых два дня не мог его найти. Мы уже пришли, входите. Колосс и ваш мулат могут поесть на кухне. Ну, Колосс, чего ради ты мне подмигиваешь?

Он покорно отошёл в сторону и выслушал шёпот своего слуги.

— Да ну тебя! — сказал парсон, отмахнувшись от негра. — Кто хочет меня надуть? Как? Говори громче. Что у тебя за мысли, Колосс? С чего ты это взял? В жизни такого болвана не видел. Ступай вон по той дорожке с мулатом, и чтоб я больше не видел твоей рожи, пока не кликну.

Негр упрашивал, господин гневался.

— Колосс, ты будешь слушаться или ты хочешь, чтоб я побил тебя?

— Ладно, маас Джимми, я... я сейчас уйду, но, — он подошёл ещё поближе, — ни в коем случае не пейте, маас Джимми.

Негр был в таком волнении, что попал ногой в канаву и грузно повалился на своего господина. Парсон в сердцах оттолкнул его.

— Ещё не хватало! Колосс, тебя, верно, сглазили, ты совсем рехнулся. Тьфу! Идём, Жуль, обедать пора! Тьфу! Говорить это мне, когда я в жизни капли в рот не брал, разве что от простуды, точно он не знает этого лучше меня!

Господа стали подниматься по лестнице.

— Однако, какой наглец! Я бы на вашем месте его продал, — сказал юный креол.

— Нет, этого я не сделаю, — возразил парсон, — хотя у нас в Вифсаиде многие считают его негодяем. Он болван, но молодчина. У этого негра, скажу я вам, денежки водятся, боюсь, больше денег, чем благочестия. Чует моё сердце, что он знается с дурными людьми...

Когда господа скрылись за дверью, Батист и Колосс, вместо того чтобы отправиться на кухню, подошли к соседнему дому и пробрались в тёмную каморку позади бакалейной лавочки, где, вопреки запрету, неграм тайком отпускали вино. Там, в дружеском обществе Батиста и бакалейщика, дар красноречия, которым природа щедро наделила Колосса, не замедлил обнаружиться.

— Маас Джимми, — начал он, — человек образованный, понимаете; он человек образованный, а я смекалистый, так у нас дело и ладится.

Он достал с полки бутыль с чёрной жидкостью и, навалившись всем телом на мокрую стойку, продолжал:

— В душе я осуждаю спиртные напитки. Потребление спиртных напитков, нарушение дня субботнего, игра на скрипке и бранные словаэто четыре греха против совести; а тот, кто совершает грех против совести, попадает в когти дьяволу. Верно, хозяин?

Бакалейщик не сомневался в этом.

— И всё же имейте в виду, — тут оратор наполнил свой стакан до краёв содержимым бутылки и, не сморгнув, осушил его, — имейте в виду, что людям праведным, к примеру проповедникам слова божия и их личным слугам, не возбраняется пропустить рюмочку для укрепления желудка.

Но не будем отвлекаться в сторону цветами красноречия Колосса; наша повесть — повесть об истинном христианине, о парсоне Джонсе.

Парсон и его новый друг пообедали. Но когда подали кофе, м-сье Сент-Анж заявил, что такой бурды он в рот не возьмёт. На Французском рынке, в двух шагах отсюда, есть отличный кофе. Однако за кофе пришлось бы платить, и парсона Джонса одолевали сомнения.

— Видите ли, Жуль, у каждого человека есть совесть, которая повелевает им, и если...

— Ну как же! — воскликнул Сент-Анж, — великая вещь совесть, Поссон Жон. Ещё бы! Certainement! [2] Я — католик, вы — протестант. Вы считаете, что пить кофе — дурно, значит это дурно; вы считаете, что выручить побольше за бочонок сахару — дурно, значит это дурно; я считаю, что это хорошо, значит это хорошо; всё дело в привычке, c'est tout [3]. То, что человек считает хорошим, — это и есть хорошо; главное — привычка. Человек не должен поступать против своей совести. Господи помилуй, неужто вы полагаете, что я способен поступить против своей совести? Ну, идём выпьем кофе.

— Жуль!

— Что?

— Жуль, грех не в том, чтобы выпить кофе, а в том, чтобы заплатить за него в праздник. Вы уж увольте меня, Жуль, это, понимаете ли, против моей совести.

— Совершенно верно, — сказал Сент-Анж. — Для вас это грех, а для меня всегоавсего привычка. Удивительно, до чего может довести религия. Я знавал одного человека, так он считал грехом ходить на петушиные бои по воскресеньям. Я так полагаю, что всё это привычка. Идём, идём, Поссон Жон. У меня есть друг-приятель Мигель. У него-то мы и напьёмся кофе. Идёмте. Мигель — холостяк, только он да Джо. И всегда рад гостям. Ну, идём.

— Видите ли, Жуль, дорогой мой друг, — сказал сконфуженный парсон, — я никогда не хожу в гости по воскресеньям.

— Что-о? — спросил поражённый креол.

— Не хожу, — сказал Джонс, смущённо улыбаясь.

— В гости не ходите?

— Разве только изредка, к кому-нибудь из прихожан, — сказал парсон Джонс.

— Так что ж? — подхватил искуситель. — Мигель и Джо тоже прихожане, ещё какие! Они только и делают, что толкуют о религии. Идём к Мигелю, вы потолкуете там о какой-нибудь религии. Мне до смерти хочется кофе.

Парсон Джонс достал свою шляпу из-под стула и встал.

— Жуль, — нерешительно сказал он, — мне бы следовало сейчас быть в церкви.

— Но церковь-то рядом с Мигелем, да, да. Знаете, — продолжал Сент-Анж, пока они спускались по лестнице, — я так думаю, что каждый человек должен исповедовать ту религию, которая ему больше нравится; вот мне больше нравится католическая религия, значит она для меня и есть лучшая. Надо только, чтобы твоя религия нравилась тебе больше всех, и непременно попадёшь в рай.

— Жуль, — сказал флоридец, когда они вышли на улицу, и любовно положил ему на плечо свою могучую руку, — вы твёрдо надеетесь попасть в рай?

— А то как же! — отвечал Сент-Анж. — Ни капельки не сомневаюсь. По-моему, все попадут в рай. И вы попадёте, и Мигель попадёт, и Джо — все. Однако, само собой, кроме некрещёных. Я так думаю, что даже кое-кто из негров попадёт.

— Жуль, сказал парсон, останавливаясь, — Жуль, я боюсь потерять своего негра.

— Вы не потеряете его. С Батистом он никак не может потеряться.

Но хозяин Колосса не был спокоен.

— Вот, — сказал он, всё ещё медля, — так оно и выходит; ежели бы я шёл в церковь...

— Поссон Жон, — перебил его Жюль.

— Что?

— Знаете, что я вам скажу? Мы пойдём в церковь!

— Правда? — обрадовался Джонс.

— Идём, идём, — торопил Жюль, подхватив парсона под руку.

Они зашагали по Рю Шартр, прошли несколько кварталов и, наконец, свернули в поперечную улицу. На углу парсон замедлил шаг и оглянулся через плечо.

— Что вы ищете? — спросил его спутник.

— Мне почудилось, что там Колосс, — озабоченно отвечал парсон. — Но как будто это не он. И они двинулись дальше.

На почти безлюдной улице, по которой они теперь шли, любому прохожему прежде всего бросилось бы в глаза массивное, сложенное из кирпича белое здание; в широком окне, словно бугшприт, торчал шест с флагом, а перед высокой закрытой дверью висело два фонаря. Это был театр, под кровом которого приютилось множество игорных притонов. В столь ранний час здесь царила тишина, и только кучка босоногих девчонок пряталась в скудной тени здания, каждая с малолетним родичем на руках. Сюда и вошли парсон и м-сье Сент-Анж, причём юные няньки повскакали со ступенек, чтобы пропустить их.

Прошло с полчаса. К этому времени уже все девочки прикладывали к дверной щели то глаз, то ухо, жадно ловя обрывки увлекательного спора, происходившего внутри.

— Да я и не думал, сэр! И никакой тут обиды для вас нет, сэр! Да нет же, сэр! Мистер Жуль просто ошибся дверью, он думал, что здесь воскресная школа! Ничего подобного, сэр; вовсе я не обязан ставить! Ну и уйду. А ставить не желаю! Могу я иметь своё мнение, да или нет? Это моё полное право! Я белый человек, сэр! Нет, сэр! Я только сказал, что, на мой взгляд, с этими картами вам не выиграть. Не выдумывайте, сэр! Да, я не умею играть! И не возьму ваших подлых денег, хоть бы и выиграл их! Стреляйте, если посмеете! Убить меня вы можете, но запугать не удастся! Нет, не буду ставить! Лучше умереть! Да, сэр! Мистер Жуль может играть вместо меня, если ему угодно; я ему не хозяин.

Тут говоривший, по-видимому, обратился к м-сье Сент-Анжу:

— Сэр, я вас не понимаю, сэр. Я и не думал говорить, что одолжу вам денег на игру. Я никак не ожидал этого от вас, сэр. Нет, не буду я больше пить лимонаду; в жизни не пил такой дряни, сэр!

М-сье Сент-Анж отвечал фальцетом и явно не без успеха; ибо гнев и возмущение парсона тотчас же начали таять.

— Не просите, Жуль, я ничем не могу вам помочь. Ничего не выйдет; это для меня дело совести, Жуль.

— Ну конечно! Это и для меня дело совести.

— Но, Жуль, деньги-то ведь не мои; деньги, понимаете ли, принадлежат Смирнской церкви.

— Мне бы только один разочек поставить, — убеждал Сент-Анж, — я бы сию минуту ушёл отсюда! Я никак не думал, вот уж не ожидал от вас, Поссон Жон...

— Полноте, Жуль, полноте!

— Нет, нет, оставьте меня, Поссон Жон!

— Вы непременно выиграете? — спросил парсон, начиная колебаться.

— Разумеется! Но я вовсе не желаю выиграть; просто это для меня дело совести... дело чести.

— Ладно, Жуль! Надеюсь, что в этом нет ничего дурного. Я одолжу вам немного денег, если вы обещаете сразу же уйти отсюда и не брать выигрыша.

Всё смолкло. Дети, заглядывавшие в щёлку, увидели, как рука парсона взялась за внутренний карман. Она задержалась на секунду в недоумении, затем торопливо погрузилась до самого дна. Она вынырнула оттуда пустая и безжизненно повисла. Голова парсона упала на грудь, глаза на мгновение закрылись, широкие ладони поднялись и прижались ко лбу, дрожь охватила его, и он мешком свалился на пол. Дети убежали, подхватив своих питомцев и предоставив Жюлю Сент-Анжу клясться всей своей покойной роднёй сначала перед Мигелем и Джо, а потом перед поставленным на ноги парсоном, что он понятия не имеет, куда девались деньги, если только негр не взял их.

На окраине города, за древними валами — остатками испанских фортов, в кольце которых некогда возник и уже успел состариться Новый Орлеан, зеленея всей роскошью буйного луизианского лета, раскинулось поле Плас Конго. Здесь стоял парусиновый балаган знаменитого Кайетано, который каждое воскресенье посыпал цирковую арену свежими опилками.

Но сегодня великий циркач не сдержал своего отпечатанного на афишах слова. Ночью налетела буря, и уже первые потоки дождя насквозь промочили всё его заведение. Цирк уехал, увозя своё безвозвратно испорченное великолепие, и арена освободилась для боя быков.

Днём, ко всеобщей радости, выглянуло солнце.

— Видите, — говорили испанцы, посматривая на сияющую лазурь, где величавые белые флотилии расходились к горизонту, — видите, само небо улыбается бою быков.

Верхние ряды сколоченного из досок амфитеатра занимали пёстро разодетые жёны и дочери гасконцев с молочных ферм на склоне горы; тут же сидели шумливые испанки с городского рынка; они были без шляпок, и их чёрные волосы весело поблёскивали на солнце. Пониже расположились их мужья и любовники в воскресных куртках — молочники, мясники, пекари, чернобородые рыбаки, итальянские продавцы фруктов, смуглые португальские матросы в вязаных колпачках и чужеземцы более внушительного вида — моряки из Англии, Германии, Голландии. Нижние ряды заполнили пьющие и поющие охотники на пушного зверя, контрабандисты, канадские лодочники, а также américains с верховьев, — к стыду их будь сказано: им не сидится на месте, они то и дело прикладываются к бутылке, а возвратясь в родные края, будут повествовать о греховности Содома; здесь и мексиканцы в широкополых шляпах и куртках, расшитых серебряным шнуром, — меднолицые, с нетопырьими глазами и звякающими шпорами. Поодаль от них, в более чинном ряду, — квартеронки в чёрных кружевных шалях — и там же Батист; а под ними — негритянки в тюрбанах — и там же Колосс, но он только мелькнул и сразу исчез.

День близится к вечеру, но зрелище, несмотря на громогласные требования публики, всё не начинается. Américains, развеселившись, изощряются в остротах и насмешках. Они передразнивают разноязычный говор латинян и отвечают смехом на их сердитые взгляды. Кое-кто из наиболее предприимчивых выкрикивает по-французски галантные приветствия по адресу гасконок, а какой-то лодочник под оглушительные аплодисменты влез на скамейку и посылает воздушный поцелуй квартеронкам. Моряки из Англии, Германии и Голландии от души хохочут, а испанцы хмурятся и осыпают своих гонителей злобной бранью. Кое-кто из гасконцев предусмотрительно подхватывает своих жён и дочерей и удаляется под ураганным огнём солёных комплиментов.

Дабы водворить мир, публика снова начинает требовать: «Быка, быка!» Но вдруг со всех сторон слышатся возгласы: «Тише! Слушайте!»

В одном из нижних ярусов стоит какой-то мужчина, на целую голову выше всех вокруг него, и что-то кричит на языке американцев. Другой мужчина, плотный и рыжий, по имени Джо, и красивый миниатюрный креол в щегольском платье, который так и покатывается со смеху, пытаются унять его, но лодочники с хохотом и криком противятся этому. Ах, подлые люди, к которым он попал в руки, обманом завлекли его и опоили! Даже женщины видят, что он пьян, и вот он неистово размахивает кулаками и так громко кричит, что уже вся публика слышит его. Он читает проповедь!

О боже милостивый, вот где была бы надобна рука провидения! Люди одной с ним нации — люди из страны почитателей библии, из страны воздержания и псалмопений — громкими возгласами разжигают его безумие. Снова подымаются крики, требующие обещанного зрелища, но их заглушают голоса лодочников, затянувших старинную песню. Можно разобрать слова:

Наш Граймс почил, добряк душой... —

вылетающие из широко разинутых ртов и охрипших от хохота глоток; поющие подкидывают в воздух шляпы и раскачиваются на своих скамьях; под топот тысячи грубых башмаков ширится нестройный хор:

Ходил он в сером сюртуке,
Застёгнут до ушей.

На арене стоит человек, весь в лентах, он пытается что-то сказать, и латиняне поднимают могучий рёв, требуя тишины. Рыжий детина ладонью зажимает парсону рот, и человек в лентах пользуется минутным молчанием.

— В течение нескольких часов мы прилагали все усилия, — говорит он, — чтобы вывести свирепых животных из зверинца, но такова их сила и дикость, что...

Голос его тонет в поднявшемся шуме. Сказанного достаточно, чтобы все поняли, что бичи бессильны выгнать животных из промокших под дождём клеток, к которым приучила их жизнь в неволе и долгое голодание, и от негодующего рёва толпы человек в лентах спасается бегством. Шум нарастает. Сотни мужчин вскакивают со своих мест, а женщины молят, чтобы им дали выйти из толчеи. Внезапно, словно прорвалась плотина, толпа хлынула на арену. Она заливает арену, сметает барьер. Мигеля топчут ногами. Кого удержат ворота или двери? Толпа, прут за прутом, разламывает клетки, хватает тощего буйвола, выволакивает его за ноги, за уши, за хвост; и в самой гуще свалки, — на голову выше всех, — испивший из греховной чаши, более дикий, чем самый дикий зверь, — он, служитель господа, посланец флоридских приходов!

Он держал в объятиях — и все, кто увидел это, взвыли от восторга — огромного тигра. Он схватил животное сзади, просунув руки под передние лапы, и крепко прижимал его к груди; ошеломлённый зверь свернулся, как гусеница, подтянув длинный хвост к брюху, и, оскалив подпиленные зубы, замер в бессильной ярости. А парсон Джонс выкрикивал:

— Тигр и буйвол возлягут друг подле друга! Только скажите, что так не будет, и я причешу вас этой гадиной с головы до пят! Тигр и буйвол возлягут друг подле друга! Так будет! Эй, ты, Джо! Знай — я пришёл, дабы сие свершилось. Тигр и буйвол возлягут друг подле друга!..

Снова и снова повторяя эти слова, парсон пробивал себе дорогу сквозь бурные воды в кильватере буйвола. Латиняне, захлестнув лассо вокруг рогов животного, тащили его через древние укрепления прямо в город.

Северяне пытались остановить их, и произошла схватка, со всех сторон сыпались удары и пинки, стон стоял от проклятий, кое-где блеснули ножи. Жюль Сент-Анж, вне себя от восхищения, хохотал, хлопал в ладоши, выражал свой восторг сквернословием и ни на шаг не отходил от доблестного парсона.

Однако Джо смотрел на всю эту суматоху как на ребячество и досадное промедление. Он пришёл сюда, чтобы разыскать Колосса и деньги. В злосчастную минуту он дерзнул уцепиться за парсона, но обломок барьера в руках одного из лодочников поверг его на землю, неистовая толпа прошла над ним, лассо перерезали, и великан швырнул тигра на спину буйвола. В мгновение ока оба зверя были растерзаны толпой. Américains подхватили парсона Джонса и, пока он разглагольствовал о священном писании, о тысячелетнем царстве, о Павле в Эфесе и Данииле в вертепе с буйволами, под крики «ура» понесли его на руках. Полчаса спустя он забылся тяжёлым сном на полу одной из камер claboza [4].

Когда парсон Джонс проснулся, часы где-то били полночь. Кто-то поворачивал ключ в замке. Замок заскрипел, дверь распахнулась, сторож, заглянув в камеру, отступил, и свет луны озарил м-сье Жюля Сент-Анжа. Узник сидел посреди своей темницы на груде кандалов и железных колец.

— Мисти Поссон Жон, — тихо сказал посетитель.

— О Жуль!

— Что с вами, Поссон Жон?

— Согрешил я, Жуль, согрешил!

— Ах, Поссон Жон, стоит ли плакать из-за того, что человек в кои-то веки чуточку выпил? Вот если пить без просыпу, это уж, на мой взгляд, против совести.

— Жуль, Жуль, очи ваши помрачены. О Жуль, где мой несчастный негр?

— Поссон Жон, не тревожьтесь, он с Батистом.

— Где?

— Где — мне неизвестно, но он с Батистом. Лучше Батиста никто не умеет присмотреть за человеком.

— Он такой же хороший, как вы, Жуль? — чистосердечно спросил парсон Джонс.

Жюль на минуту замялся.

— Видите ли, Поссон Жон, черномазый не может быть таким же хорошим, как белый, но для черномазого Батист хороший.

Парсон застонал и горестно подпёр голову руками.

— Я должен был завтра, на рассвете, отплыть домой на шхуне «Изабелла». Бедная Смирнская церковь! — Он тяжело вздохнул.

— Поссон Жон, — сказал Жюль, прислонившись к стене и с улыбкой глядя на парсона, — честное слово, я в жизни не видел такого чудака, как вы. Будь я на вашем месте, я сказал бы себе: «Какой же я счастливый! Деньги, которые я потерял, ведь не мои!» Господи! Ну, виданное ли дело, чтобы человек так печалился оттого, что потерянные деньги не его, а чужие. Я бы сказал, что это рука провидения. Ах, мисти Поссон Жон, — продолжал он, — какую смешную проповедь вы читали в цирке! Ха, ха! Ручаюсь, что вы заработали бы уйму денег этой проповедью в театре Сен-Филипп. Знаете, вы удивительный человек — ужасно храбрый и ужасно набожный. Ну, где я найду второго такого священника? Однако пора вам развеселиться и забыть своё горе. Если бы я так сокрушался, как вы, я покончил бы с собой.

Парсон Джонс только помотал головой.

— Так вот. Поссон Жон, у меня для вас хорошие вести.

Узник поднял на него тревожный, вопрошающий взгляд.

— Вчера вечером, когда вас засадили, я немедля отправился к м-сье де Блану, чтобы вызволить вас из кутузки: м-сье де Блан — судья. Как только я вошёл — «А, Жюль, вас-то нам и надо, нам не хватает четвёртого!» Поссон Жон, то была рука провидения! За три часа я выиграл больше шестисот долларов! Глядите. — Он вытащил из кармана кучу банкнот и долговых расписок.

— И вы получили пропуск для меня? — спросил парсон, смотря на деньги с непонятной для Жюля грустью.

— Вот он. Вступает в силу, как только рассветёт.

— Жуль, друг мой, ваша доброта напрасна.

Лицо креола выразило полное недоумение.

— По двум причинам, — сказал парсон. — Во-первых, я преступил закон и должен понести наказание; а во-вторых, простите меня, Жуль, но боюсь, что вы добыли пропуск нечестным путём. Вы сказали судье, что я ни в чём не виноват; и в том и в другом случае не годится христианину (а я надеюсь, что ещё могу так называться) «творить злое, дабы свершилось доброе». Я должен остаться здесь.

Перед лицом такой героической праведности м-сье Сент-Анж с минуту стоял ошеломлённый, не в силах вымолвить ни слова; впрочем, он тотчас же нашёл выход.

— Но, Поссон Жон! — заговорил он своим фальцетом. — Приказ — он написан по-французски, и вы не можете прочесть его — повелевает вам выйти отсюда, сэр!

— Правда? — вскричал парсон, вскакивая и сияя от радости. — Правда, Жуль?

Юноша, усмехаясь, кивнул головой, но, вопреки усмешке, ключ умиления забил в его сердце: когда парсон в молитве преклонил колена, Жюль осенил себя крестом и даже шёпотом дважды прочёл «Богородицу» от слова до слова.

Утро занялось в летнем сверкании над предместьем Сен-Жан — кварталом вилл за чертой города, приютившихся под сенью дубов и магнолий, на берегу глубокой бухты.

С первым лучом солнца флоридец и креол вышли на берег ниже предместья. На руке у парсона висело два старинных седельных мешка. Позади, прихрамывая, плёлся Батист; оба глаза его украшали багровые круги, а на скуле явственно отпечатались все пять пальцев левой руки Колосса. Тот, «лучше которого никто не умел присмотреть за человеком», потерял своего питомца. При одном упоминании о негре он приходил в неистовство и, мешая английский язык с луизианским диалектом, изрыгал свирепые угрозы. После того как Жюль мерами устрашения принудил его к спокойствию, он стал давать более вразумительные ответы, по крайней мере на один вопрос: он может поклясться, готов поклясться и клянётся, что Колосс уехал домой, во Флориду; он почти уверен в этом; во всяком случае он так предполагает.

Когда они подошли к берегу, послышался скрип снастей, и Батист указал на «Изабеллу», пришвартованную среди камышей в густой тени развесистого дуба и уже распускавшую паруса перед отплытием. Прежде чем направиться к ней, парсон и его друг помедлили на берегу, оттягивая прощание.

— Ах, Жуль, — сказал парсон, — что, если Колосс не поехал домой! Жуль, если вы найдёте его, я этого никогда не забуду. Да я и так вас никогда не забуду! Нет, Жуль, ни за что не поверю, что он взял деньги. Да, я знаю, все негры воры, — он ступил на сходни, — но Колосс не мог обокрасть меня. Прощайте.

— Мисти Поссон Жон, — сказал Сент-Анж, дотрагиваясь до руки парсона с искренним дружелюбием, — постойте. Видите эти деньги, которые я выиграл вчера? Так вот, их послало мне провидение, верно?

Этого нам знать не дано, — смиренно сказал Джонс. — Провидение

Идёт тайными путями
И свершает чудеса.

— Ах! — вскричал креол, — comme c'est vrai![5] Мне достались эти деньги тайными путями. Но если я оставлю их при себе, знаете, куда они пойдут сегодня же вечером?

— Право, не знаю, — отвечал парсон.

— Ко всем чертям, — сказал юноша с обворожительной улыбкой.

Капитан шхуны, стоявший на палубе, прислонясь к вантам, и даже Батист громко расхохотались.

— О Жуль, не надо!

— А что же мне с ними делать?

— Да что угодно, — отвечал парсон, — уж лучше подарите их какому-нибудь бедняку.

— Вот-вот, мисти Поссон Жон, этого я и хочу. Вы потеряли пятьсот долларов по моей вине.

— Нет, Жуль, не по вашей.

— А я вам говорю — по моей!

— Нет!

— По моей! Клянусь, что по моей! Но вот пятьсот долларов; возьмите их, прошу вас. Ну же! Я не знаю, что делать с деньгами. О господи, Поссон Жон, только не начинайте опять плакать!

Парсона Джонса душили слёзы. Немного успокоившись, он сказал:

— Ах, Жуль, Жуль, Жуль! Мой бедный, благородный, дорогой, ослеплённый друг! Если бы вы были воспитаны в духе истинного христианства! Да укажет вам господь ваши заблуждения лучше, нежели я способен это сделать, и да благословит вас за ваши добрые намерения. Нет, нет, я не притронулся бы к этим деньгам и десятифутовым шестом; они добыты неправедным путём; простите меня, мой дорогой друг, но я не могу взять их.

Сент-Анж онемел от изумления.

— Прощайте, дорогой Жуль, — продолжал парсон. — Я в божьих руках, а он преисполнен милосердия. И я твёрдо уповаю, что и вам это дано будет узнать. Прощайте! — Шхуна медленно повернулась, и стала под ветер. — Прощайте!

Сент-Анж очнулся.

— Поссон Жон! Обещайте мне по крайней мере одно: что вы никогда, слышите, никогда больше не приедете в Новый Орлеан.

— Ах, Жуль, если богу угодно будет, я никогда больше не покину свой приход!

— Отлично! — крикнул креол. — Я так полагаю, что ему будет угодно. Adieu, Поссон Жон! Честью клянусь, в жизни не видел такого храброго и такого набожного человека, как вы! Adieu, adieu!

Тут Батист испустил вопль и, набрав полные пригоршни грязи, выскочил из-за спины своего хозяина и бросился бежать к шхуне.

И Сент-Анж увидел, как из трюма вылезла чёрная фигура Колосса Родосского, и пастырь Смирны и Вифсаиды кинулся в его объятия.

— Ах, Колосс! Ах ты, старый черномазый варвар! Хвала господу!Хвала господу!

Маленький креол чуть не заплакал. Он побежал по бечевнику, хохоча, чертыхаясь и бессвязно перечисляя весь персонал и инвентарь преисподней.

По счастливой случайности Сент-Анж, от избытка восторга, столкнул своего мулата в болото как раз в то мгновение, когда шхуна, плавно развернувшись, хлопая парусами, пошла вдоль прибрежного камыша, меж тем как матросы размеренными движениями отталкивали её баграми от берега.

Посреди палубы, преклонив колени, молился парсон Джонс. Шляпа его упала с головы и лежала перед ним; за ним, тоже коленопреклонённый, стоял его раб. Громовым голосом парсон каялся в своей глупости, называя себя «круглым дураком», из которого «вытрясли спесь» и которому довелось узнать, что «даже в его черномазом слуге больше разума, нежели в нём».

Колосс всплеснул руками и застонал.

Парсон молил бога смирить его сердце.

— Да, да! — вскричал Колосс.

Его господин перечислил бессчётные примеры милосердия божьего.

— Верно! — вскричал слуга.

Господин помолился о том, чтобы милосердие сие не иссякло.

— Аллилуйя! — вскричал чернокожий, хлопая в ладоши. — Да не иссякнет!

— А теперь, — продолжал парсон, — дай этому несчастному грешнику и его несчастному глупому негру возвратиться домой с миром!

— Помолитесь о деньгах! — крикнул Колосс.

Но парсон помолился о Жюле.

— Говорят вам, помолитесь о деньгах! — повторил негр.

— И верни, о господи, слуге твоему потерянные деньги!

Колосс осторожно поднялся и на цыпочках подошёл к своему всё ещё взывавшему к богу господину. Сент-Анж, капитан, весь экипаж шхуны в немом изумлении следили за негром. Помедлив одну секунду, чтобы широкой улыбкой поблагодарить публику за внимание, он тихо положил в шляпу своего господина столь горько оплакиваемые и столь жарко вымаливаемые сбережения Смирнской церкви; затем, под беззвучные рукоплескания м-сье Сент-Анжа и матросов, он занял прежнее положение позади своего господина, который бил себя в грудь и кричал всё громче и громче.

— Аминь! — завопил Колосс в надежде заставить его умолкнуть.

— Хоть и недостоин прощения... — рычал парсон.

— Говорят вам, аминь! — повторил негр.

— А-а-минь! — возгласил парсон Джонс.

Он встал с колен, наклонился, чтобы поднять шляпу, и вдруг увидел знакомую пачку банкнот. Словно поражённый громом, он с минуту смотрел на своего раба, который по-прежнему стоял на коленях, молитвенно сложив руки и набожно вращая белками; но, услышав хохот и приветственные возгласы, раздавшиеся в его честь на палубе корабля и на берегу, парсон поднял глаза и руки к небу и заплакал, как малый ребёнок. А когда он опять взглянул на пачку и прижал её к груди, осыпая поцелуями, Сент-Анж попытался ещё раз крикнуть «ура», но что-то сдавило ему горло, а матросы снова взялись за багры.

Но вдруг появляется Батист, весь в тине, и, размахнувшись, бросает ком грязи. Однако снаряд падает далеко от цели. Шхуна, подгоняемая попутным ветром, на раздутых парусах выходит из гавани. Новый взрыв хохота заглушает проклятия мулата; Колосс Родосский, герой дня, улыбаясь, раскланялся на все стороны, и шхуна, чуть накренившись под лёгким бризом, скользнула вдоль зашелестевшего камыша и понеслась вдаль, разрезая рябь залива.

М-сье Жюль Сент-Анж долго стоял, глядя вслед уходящему кораблю, который то исчезал, то снова появлялся за высоким подлеском; когда же деревья окончательно заслонили его, креол повернулся и пошёл обратно в город. Мулат, походивший на загнанного пса, поплёлся за своим господином.

— Батист, — сказал Сент-Анж.

— Что прикажете?

— Знаешь, что я сделаю с этими деньгами?

— Нет, сударь.

— Убей меня бог, если я не заплачу все свои долги!

Он затянул весёлую песенку о том, что милее всех девушек бутылка вина; и господин и раб, стряхнув с себя все заботы, возвратились на живописную Роял-стрит. Пути провидения воистину неисповедимы. За всю свою последующую жизнь, омрачённую горькими воспоминаниями о посещении Нового Орлеана, парсон Джонс так и не получил сладостной вести о том, что, озарённый светом христианской добродетели, который исходил от него даже в его великом падении, Жюль Сент-Анж раскаялся и вернулся в отчий дом честным человеком.

Примечания

  1. Никого (франц.).
  2. Разумеется! (франц.).
  3. Вот и всё (франц.).
  4. Каталажка (испанск.).
  5. Как это верно! (франц.)