1593/22

Материал из Enlitera
Перейти к навигации Перейти к поиску
Народоведение
Автор: Фридрих Ратцель (1844—1904)
Перевод: Дмитрий Андреевич Коропчевский (1842—1903)

Язык оригинала: немецкий · Название оригинала: Völkerkunde · Источник: Ратцель Ф. Народоведение / пер. Д. А. Коропчевского. — СПб.: Просвещение, 1900, 1901 Качество: 100%


5. Негрообразные народы Тихого и Индийского океанов

«Я остаюсь в твёрдом убеждении, что рано или поздно придёт день, когда разъяснения о какой-либо прежней связи чёрных рас будут считаться достойными внимания даже с научной стороны».
'Р. Гартман.
Содержание: Распространение. Следы некогда более широкого распространения в Индийском океане. — Цвет кожи. Череп. Волосы. Строение тела. Сходство с неграми. — Предполагаемая карликовая раса. — Отношения между папуасами и негритосами. — Недоразумения в названии альфуров. — Характер и дух меланезийского населения.

Когда мы переходим границы Меланезии с востока, перед нами прежде всего на Фиджийских островах выступает негрообразная раса; о восточных следах её мы говорили уже выше (ср. стр. 145 и след.). Она расселена в области, известной под названием Меланезии, до внутренних частей Индии и Цейлона. На Малайском архипелаге она простирается от востока до Тимора; Ломбок уже населён малайцами. Особой группе, негритосам (см. стр. 212), с достаточной вероятностью приписывалось большее распространение в прежнее время к северу и к востоку. К ней принадлежат обитатели внутренних частей Филиппинских островов, живущие в постоянной войне с малайцами, которые проникают с берегов. Минкопии Андаманских островов стоят близко к ним, и следы их находили на Марианских островах и в Микронезии. Катрфаж усматривает даже в японском черепе свой «тип минкопи» (см. стр. 212), хотя и «в ослабленном виде». Остатки негроидных племён известны и внутри Малакки и Индии. Это рассеянное распространение тёмного элемента приводило многих наблюдателей к воззрению, что в нём можно видеть более древнее человеческое население этих и соседних областей, для которых материковая Южная Азия составляла мост между индотихоокеанскими и африканскими негрскими областями. Сверху них более светлые населения легли широким слоем, причём на материке образовались разнообразные смеси. Но и в этом случае следует остерегаться схематического взгляда на вечно подвижные народные отношения. Папуасы совершали разбойничьи набеги на острова Ару; в качестве невольников, они привозились массами в Серам и на восточную часть Малайского архипелага; таким образом, часть этих не шерстистоволосых, но курчавых или кудрявых народов, находит себе объяснение в том, что она проникла из Серама в прямоволосое население. Название альфуров не имеет никакого отношения к этим элементам, сходным с папуасами и негритосами. Поэтому, не считая повсюду тёмное население первоначальным, его можно называть вообще, по всей вероятности, наиболее древним.

В цвете кожи преобладают тёмные оттенки, не достигая, однако, густоты многих негрских окрашиваний; всего ближе к ним подходят, пожалуй, цвет кожи некоторых обитателей Соломоновых островов. Частые примеси более светлых элементов служат причиною множества разнообразных оттенков. Форма черепа по преимуществу [211] долихоцефальная в Западном Фиджи, на Новых Гебридах, Маликолло и Новой Померании; тёмнокожее, курчавоволосое, негрообразное на вид население Малайского архипелага в Новой Гвинее, по-видимому, короткоголово, так же, как и минкопии Андаманских островов. Согласно Краузе, прогнатизм фиджийских черепов весьма значителен. В предполагаемом пучкообразном расположении волос некогда усматривали отличие от африканских негров, но в настоящее время доказано, что волосы папуасов распределены довольно равномерно на коже головы и только тогда, когда становятся длиннее, приобретают пучкообразный вид. В отдельности волосы грубы, напоминают проволоку и имеют эллиптический поперечный разрез. Растительность на лице и на теле, по-видимому, обильнее, чем у негра.

Девушка из Новой Гвинеи. По фотографии, составляющей собственность г-на Вильгельма Йоста в Берлине.

Особенность негроидного населения индийско-малайской области составляет значительное число малорослых индивидуумов. Эти последние у многих племён решительно образуют большинство и заметно выделяются среди остальных. Средний рост папуасов в Новой Гвинее и на соседних островах заключается между 1,64 и 1,72 метра. Фиджийцы, в особенности принадлежащие к высшему сословию, нередко выше среднего роста белых; напротив, для андаманцев измерение даёт в среднем 1,37—1,48 метра, а для негритосов в среднем 1,50 м (Катрфаж). Каникарии южной Индии дают 1,533—1,610 (у мужчин), веддасы на Цейлоне — 1,467—1,480, траванкорские пулайцы — 1,570—1,587, кадеры на Анамалайских горах — 1,528—1,621 м.

Преобладание негрообразности во всём этом населении всё более подтверждается, так же, как ещё 260 лет тому назад это определил Тасман, который нашёл только, что волосы их не так шерстисты, как у кафров. Особую «папуасскую расу» такие наблюдатели, как Финш и д’Альбертис, отрицают при всяком удобном случае; преобладающий тип меланезийцев есть лишь незначительное видоизменение, отличающееся бородатостью и волосистостью, а также некоторыми особенностями в образовании лица. На более крупных архипелагах туземцы представляют многие уклонения, которые зависят отчасти от [212] малайе-полинезийской примеси, а отчасти от влияния жизненных условий. Не говоря уже о пёстром населении Фиджи, Новые Гебриды представляют настоящую карту различных этнографических образцов. На южных островах обитатели лучше развиты, чем на севере; на Танне они красивее, смелее и честнее, чем в других местах, на Апи худощавы, безобразны и очень крупны, на Эрроманго — малорослы. На берегу Новой Гвинеи уже на картах XVI века, рядом с «островами некрасивых людей» (Islas de mala gente), появляются и «острова белых людей» (Islas de ombres blancos). Поэтому не может быть речи о резком географическом разделении этих тёмных народов на восточную, длинноголовую (папуасы) и западную, короткоголовую расу (негритосы), так как эта последняя раса живёт в условиях, ещё менее благоприятных для выражения чистых признаков.

Мужчина из Нового Мекленбурга. По фотографии в альбоме Годфруа.

При широком распространении можно допустить переход в различные подрасы. Прежде всего является вопрос об отношении к австралийцам. Некоторое сходство здесь нетрудно заметить — тёмную кожу, сильную волосистость и бородатость; к ним надо присоединить и сродство языков, а также многообразие австралийской расы и вероятность проникновения новогвинейских и полинезийских элементов в Австралию. Нельзя утверждать, чтобы шерстистоволосые австралийцы жили только на севере или северо-востоке; многие австралийцы ближе стоят к смешанным полинезийцам, чем к папуасам. Независимо от различий и переходов, вызванных полинезийским переселением, худощавость рук и ног, некрасивые пропорции тела и дурное состояние питания указываются как признаки, сходные с австралийскими. Но, кроме того, встречаются физиономии, напоминающие индейцев, евреев или европейцев.

Поводом к большой путанице служило то, что название негритосов применялось в особенности к смешанным тёмным прямоволосым обитателям Филиппинских островов. Об этих негритосах можно сказать с уверенностью только, что они по большей части бурые; кудряво- (редко шерстисто-) и даже прямоволосые, короткоголовые люди, которые в качестве горных, лесных и охотничьих народов значительнее уклоняются от малайского расового типа своим социальным и географическим положением, чем своими антропологическими признаками. Когда испанцы прибыли на Филиппины, они нашли на берегу малайцев, далее внутри тагалов и в горах оттеснённых и пришедших в упадок аэтов. При их распространении неудивительно, что негроидный элемент именно примешивается к этой народной группе, столь низко стоящей в социальном отношении; его можно найти и в других областях, заключающих негроидные и малайеподобные элементы. Более тёмное население на Восточном Малайском архипелаге напоминает негритосов, по крайней мере, известным характером смешения, как мы видим это на Гальмагере и внутри Большого Никобара; на полуострове Малакке негритосские элементы опять выступают заметно. И на других островах этой области мы встречаем народ, более чёрный, чем другие обитатели, стройный и рослый, с шерстистыми или курчавыми волосами, живущий во внутренних гористых местностях. Он был известен под именем гарафаров или альфуров. Если [213] различия между оттеснёнными во внутренние области и береговыми племенами даже на небольших островах настолько же велики, как между бушменами и готтентотами, то действия социальных и политических различий выступают здесь наравне с расовыми. Оранг-панганги и оранг-семанги внутри Маллаки описываются как малорослые, преимущественно тёмнокожие и курчавоволосые люди. Миклуха Маклай сравнивает их с филиппинскими негритосами и говорит о «людях чистой малайской крови» среди них.

Фиджийка. По фотографии в альбоме Годфруа.

Притязание на образование особой группы заявляют и минкопии, во многих отношениях отличающиеся от папуасского типа, малорослые народы в западной части области этого распространения. Типом их могут служить обитатели Андаманских островов: лицо их имеет добродушное, кроткое выражение, лоб выпуклый, глаза поставлены горизонтально и круглы, нос небольшой и прямой, и губы не слишком выдаются.

В Индии живут многочисленные темнокожие люди, проникая далеко на север. Предположение, что здесь в прежние времена происходила усиленная расовая борьба, поддерживается поэтическим преувеличением предания, резко противопоставляющего друг другу воюющие народы в виде белых и чёрных, осмеивающего плоские лица и отсутствие носов у неприятелей и сравнивающего даже этих тёмных врагов с обезьянами. Но чем глубже проникало исследование, тем эта тёмная раса оказывалась светлее и степень её культуры выше. Достаточно сказать, что значительный и даровитый народ тамулы принадлежит к этой расе. Слившиеся между собою народцы веддасов на Цейлоне причислялись к самым низшим народам земли, но чем больше свидетельств о них доходит до нас, тем более выясняется, что они не так темны, как многие тамулы, что по отношению к чертам лица различие их от цивилизованных сингалезов вовсе невелико, что волосы их никак нельзя сравнивать с шерстистыми волосами негров, что их язык есть индусское наречие со множеством санскритских слов и дравидских элементов.

Но, быть может, настоящий негрский элемент мы должны искать в «маленьких курчавоволосых людях или чёрных карликах», которые живут на деревьях в Атрумаллийских горах Южной Индии? Мы имеем изображение Ягора этих древесных жилищ (см. рис., стр. 107), но они служат только местом убежища. Вообще, эти люди, пользующиеся такой дурной славой, живут правильными деревнями; если в описаниях постоянно указывается, что они живут «произведениями зарослей», едят мышей, ютятся под древесными ветвями и поклоняются демонам, то [214] социальная приниженность и низкая антропологическая ступень всё-таки остаются двумя различными вещами. И когда кадеры, наиры и другие горные племена Южной Индии описываются в виде толстогубых карликов, то мы знаем уже из примера веддасов, насколько мы должны доверять таким наскоро набросанным описаниям. Даже и то обстоятельство, что некоторые из этих племён заостряют свои зубы подпиливанием, а другие живут в полиандрии и держатся (тамульского) материнского наследственного права, что мужчины и юноши живут отдельно в большом доме, не может служить в наших глазах доказательством их низкого положения. Следы этих нравов заметны во всём человечестве. Даже следы людоедства у горных племён Ассама не могут удивлять нас. Более имеет значение, что некоторые из них до нашего времени употребляли каменное оружие и каменные орудия, но припомним при этом, что следы каменного века, и, вероятно, недавние, были найдены во всей области восточной части Индийского океана, в настоящее время уже вступившей в область железа. Некоторые из тёмных народов Индии уже в новейшее время сделали успехи, связанные с остатками их прежней дикой жизни в лесу. Санталы Нижней Бенгалии не только научились земледелию, но и приняли плуг, и в сто лет из охотников и разбойников сделались мирным народом численностью более миллиона. И если кханды, живущие южнее их, ещё наполовину земледельцы и наполовину кочевники, и отдельные общины их переселяются каждые 14 лет, то они всё-таки стали мирными и отказались от человеческих жертвоприношений. 46 миллионов дравидов Южной Индии заключают в себе, наряду с отдельными жалкими бродячими племенами, преобладающее число народов, которые почти в одинаковом смысле с арийцами могут считаться опорою индийской культуры.

Фиджиец. По фотографии в альбоме Годфруа.

Различие меланезийского характера от полинезийского часто отмечается в том отношении, что он ближе подходит к негрскому. Параллельно физическому сходству является и духовное. Меланезиец импульсивнее, откровеннее, шумнее и более склонен к насилию, чем полинезиец. Там, где мы видим его в неблагоприятном свете, ключом ко многим противоречиям оказывается то надутая, то оскорблённая гордость. Лучшие знатоки фиджийца изображают его как самого суетного из людей. Унизительное выражение заставляет женщину сидеть на общественном месте деревни, проливать потоки [215] слёз и наполнять воздух жалобами и мощным потоком бранных и угрожающих слов. С высоты холма звучит призыв: «Война! война! Разве никто не хочет меня убить, чтобы я оказался вместе с тенью моего отца?» Все бросаются к этому месту и находят там мужчину в глубоком отчаянии по тому поводу, что его друг отрезал несколько локтей от общего куска материи из коры. Самоубийства там случаются довольно часто. С гордостью тесно связано хвастовство, в особенности в построении фантастических родословных. Дипломатическое искусство процветает на этой почве. В этих натурах с горячей кровью трудно даже предположить такую способность принимать на себя непроницаемую церемониальную внешность. Формы приличия здесь строго соблюдаются.

Женщина с Анахоретских островов. По фотографии в альбоме Годфруа.

Частые случаи воровства достаточно известны, но оно направлено преимущественно против чужих; посевы и насаждения туземцев неприкосновенны. Но жажда обладания здесь так велика, что даже случаи разграбления могил — вовсе не редкость, хотя бы из них можно было добыть только обломки. Надо ещё прибавить, что, если вора застанут на этом преступлении, его сжигают или погребают живым.

Месть может сделаться главнейшей жизненной задачей меланезийца. Оскорблённый ставит у себя на виду палку или кладёт камень, постоянно напоминающий ему о необходимости мести. Если кто-либо отказывается от пищи или уклоняется от пляски, это — дурной знак для его врагов. Кто ходит с полуобстриженными волосами или, напротив, с длинным скрученным пучком волос на спине, тот, очевидно, задумал кому-либо отомстить. Тогда на конёк дома вешается связка табака, который будет выкурен только над трупом врага. Окровавленное платье убитого родственника над постелью служит напоминанием о неотомщённом злодеянии. Не бывает недостатка и в людях, напоминающих песнями, содержание которых составляют жалобы и порицания, об обязанности мести. Для утоления этой жажды служит не одна только открытая сила: для этого пользуются убийством из-за угла и обращаются к волшебным средствам, состоящим из палочек, листьев или тростниковых трубок. За умирающим следует иногда целое поколение: его жёны подвергаются удушению, и часто его мать испытывает ту же участь. Изменнические и кровавые поступки, которыми в особенности прославились обитатели Соломоновых островов, нередко сводятся к возмездию за испытанную несправедливость. Отвлечённого слова, соответствующего нашему «благодарю», у них не существует; считается даже приличным, чтобы получивший подарок не обнаруживал никакого душевного движения. При встрече там приветствуют друг друга словами «оставайся» или «иди дальше». Трение носами известно только у полинезийцев; поцелуй сперва был вовсе неизвестен. У жителей Банксовых островов в виде приветствия звонко хлопают друг друга по рукам. [216]

Различные ступени деятельности и процветания здесь весьма многочисленны. Обитатели Маликолло и Новой Каледонии бедны и ленивы, а фиджийцы и жители Новой Померании гордятся, напротив, своим имуществом и выражают страстное желание приобретать его; они любят выпрашивать у чужеземцев, но весьма искусны в торговле. В наших этнографических музеях хранятся замечательно богатые собрания художественных произведений из некоторых особенно благоприятных в этом отношении местностей. Достаточно назвать только бухту Астролябию или маленькие острова Д’Антркасто. Там, хотя их и нелегко отличить по наружному виду, встречаются бедные, зажиточные, богатые и очень богатые, так же, как и у нас; там говорят «такой-то сто́ит 10 или

Женщина с Анахоретских островов. По фотографии в альбоме Годфруа. См. текст, стр. 221.

более колец диварры» (Финш). Мы уже выше опровергли неосновательное предположение, будто меланезийцы представляют вообще слабую, оттесняемую группу народов; мы напомним здесь только замечание Д’Альбертиса о мало затронутых культурой жителях пролива Голль в Новой Гвинее: «Если по многим причинам мы их и можем назвать дикарями, то всё-таки они живут в относительно удобном и счастливом состоянии, которое можно признать своего рода культурой».

Умственная даровитость меланезийцев не имеет ничего общего с тупой, бездарной глупостью. Немецкие наблюдатели отзывались с особенной похвалой о способности к воспитанию у жителей Бисмаркова архипелага. При суждении о характере их ума не надо забывать ни остроты их чувств, ни их изобретательности; рабочее орудие, верёвку, материал для укладки этот «дикарь» найдёт там, где белый чувствует себя совершенно беспомощным. Природа для острого практического взгляда этого дикаря служит как бы складочным местом полезных предметов, где всё, что ему нужно, находится у него постоянно под рукою. Образный язык находится в общем употреблении; с помощью устарелых или заимствованных слов, он создаёт настоящий поэтический язык. На Банксовых островах почти в каждой деревне есть свой поэт или своя поэтесса, произведения которых не остаются без [217] вознаграждения. О смерти говорится, как о сне; отвердевшие жидкости называются спящими; умирание сравнивается с захождением солнца; невежество они называют «ночью ума». Скромность они обозначают тем же словом, которым называется у них мягкий вечерний свет. Свёртывание паруса сравнивается у них со складыванием крыльев. Хотя чувство природы у них недостаточно оживлено ввиду их великолепных пейзажей и роскошного оживлённого моря, но всё-таки их поэзия и искусство пользуется им для рассказов и изображений (см. стр. 68 и рис. стр. 67, 68 и 218).

Музыкальный инструмент с Нового Мекленбурга. Из коллекции Годфруа, Лейпцигский музей народоведения. ⅛ наст. величины.
Лопаточка для бетелевой извести из Новой Гвинеи. Коллекция Кристи в Лондоне. ½ наст. величины. 2) Барабан из Пигваля в Новой Гвинее. Коллекция Кристи в Лондоне. ⅛ наст. величины. 3) Барабан из Амбрима на Новых Гебридах. По Кодрингтону.

Оставляя в стороне дидактические короткие изречения, похожие на пословицы, которые выказывают более наблюдательности и остроумия, чем воображения, фиджийская поэзия выражается по преимуществу в так называемых «мекэ», которыми обозначается одновременно пение и пляска. Придумывать их является уделом немногих избранных; они рассказывают, что во сне были перенесены в призрачный мир, где божественные существа научили их песне, вместе с соответственной для неё пляской. Фиджийский поэт стремится к осуществлению своего идеала — соблюдения размера и окончания всех стихов на одну и ту же гласную, посредством произвольных сокращений и удлиннений, добавочных слов, опущения членов и других поэтических вольностей, но всё-таки им редко удаётся создать стихотворение, подобное тому, о каком упоминает Т. Уильямс, состоящее из 18 стихов с окончанием «ау». В исторических и легендарных песнях склонность к преувеличению иногда принимает грубоватый характер. Но почти ни одна из них не обходится без вставок, которые вне всякой связи вносят [218] нечто грубое и неприличное, являющееся в глазах большой публики главным достоинством стихотворения. Песни поются преимущественно ночью вместе с неизбежными плясками, но у меланезийцев любовь к пению так велика, что они поют и за полевой работой, и за греблей, и идя по дороге; обыкновенно кто-нибудь один произносит стих, а хор его повторяет.

Резной кокосовый орех из Новой Гвинеи. Коллекция Кристи в Лондоне. ½ наст. величины.
Орнамент с Новых Гебрид. В увеличенном виде. См. рис., стр. 68.
Кусок вырезанного на кокосовой скорлупе рисунка, из Изабели на Соломоновых островах. По Кодрингтону.

Музыка меланезийцев вообще сходна с полинезийской. Музыкальные инструменты неизвестны лишь на самых мелких островах. Преобладание барабанов во всех формах напоминает Африку. Маленький барабан из бамбуковой трубки, снабжённый щелью, по которой колотят палочкою, можно видеть по преимуществу в руках у женщин, чтобы возвещать о своём приближении в таких обстоятельствах, в которых их не должно видеть. Своеобразные деревянные инструменты, издающие вибрирующие звуки от надавливания на них ладонью, известны нам из Нового Мекленбурга (см. рис., стр. 217). В Новой Померании мы находим свирели различной величины и с различным числом трубок; барабаны из бамбука встречаются и на Соломоновых островах. Там при торжественных случаях появляются целые оркестры из 20 человек. Более половины из них играет на духовых инструментах (23 прикреплённых друг к другу тростниковых трубки и прямые свирели из бамбука, около 85 см длиною и 6 см толщиною), извлекая из них 2—3 тона в терц и квинт-аккорде; остальные бьют палочкой в большие и толстые бамбуковые барабаны. Основою меланезийского барабана является [219] бамбуковая трубка или выдолбленный ствол с узкой щелью, по тонким краям которой ударяют палочкой. Каждый из этих барабанов на одну степень меньше других и издаёт тон, отличающийся на одну октаву от предыдущих. Пользование свирелью запрещено женщине — согласно суеверию, она должна умереть, если её увидит. То же относится и к свистку. Сигнальный свисток из маленького кокосового ореха со множеством отверстий встречается у тугеров.

Пляски часто до мельчайших подробностей сходны с полинезийскими. На поминках по умершим пляшут вокруг барабана с человеческим лицом, изображающим умершего (см. рис. 2, стр. 217 внизу); пляшущие воображают себя при этом духами, и танец совершается для удовольствия духов. Отдельные движения состоят в наклонениях и изгибаниях тела или в прыгании на месте. Но там существуют и мимические военные танцы, в которых участвуют два ряда пляшущих, вооружённых копьями и щитами. При этом употребляются и маски; в случае, если эти маски изображают животных, с ними тесно связывается мысль о плясках в честь умершего (см. рис., стр. 55).

Меланезийцы часто упоминаются в числе народов, которые не могут сосчитать выше трёх или пяти. Но числительные имена для десяти у них известны повсюду, и крупные денежные расчёты в Новой Померании требуют чисел выше ста. И здесь мы находим нечто вроде узлового письма для запоминания чисел и подобные ему вспомогательные средства.

В счислении времени и наблюдении неба некоторые группы меланезийцев выказывают приблизительно те же сведения, как и полинезийцы. На Новой Гвинее год разделяется по смене муссонов; месяцы и более длинные периоды различают по полевым работам. У них существует ещё деление времени на основании положения Плеяд — появление их на северной стороне неба означает возврат весны. Большое число созвездий, называемых лодкой с аутригером, стрелком из лука, птицей, братьями-охотниками и пр., служит, для ориентирования в морских поездках и для определения ночных часов (о мореплавательном искусстве этих народов см. отдел «О переселениях», стр. 153).

Некоторые следы письма у них мы находим только в образном письме, какое новокаледонцы чертят на бамбуковых трубках или фиджийцы, подобно тонганцам, вырезывают в виде маленьких фигурок в орнаментах их палиц (см. табл. «Полинезийские палицы»).

* * *
Содержание