Иисусов грех (Бабель)

Материал из Enlitera
Перейти к навигации Перейти к поиску
Иисусов грех
Автор:Исаак Бабель (1894—1940)

Опубл.: 1924 · Источник: Бабель И. Э. «Избранное». — Ф.: Адабият, 1990. Качество: 100%


Жила Арина при номерах на парадной лестнице, а Серёга на чёрной — младшим дворником. Был промежду них стыд. Родила Арина Серёге на прощёное воскресенье двойню. Вода течёт, звезда сияет, мужик ярится. Произошла Арина в другой раз в интересное положение, шестой месяц катится, они, бабьи месяцы, катючие. Серёге в солдаты идтить, вот и запятая. Арина возьми и скажи:

— Дожидаться тебя мне, Сергуня, нет расчёта. Четыре года мы будем в разлуке, за четыре года мало-мало, а троих рожу. В номерах служить — подол заворотить. Кто прошёл — тот господин, хучь еврей, хучь всякий. Придёшь ты со службы — утроба у мине утомлённая, женщина я буду сношенная, рази я до тебя досягну?

— Диствительно, — качнул головой Серёга.

— Женихи при мне сейчас находятся: Трофимыч подрядчик — большие грубияне, да Исай Абрамыч, старичок, Николо-Святской церкви староста, слабосильный мужчина, — да мне сила ваша злодейская с души воротит, как на духу говорю, замордовали совсем… Рассыплюсь я от сего числа через три месяца, отнесу младенца в воспитательный и пойду за них замуж…

Серёга это услыхал, снял с себя ремень, перетянул Арину, геройски по животу норовит.

— Ты, — говорит ему баба, — до брюха не очень клонись, твоя ведь начинка, не чужая…

Было тут бито-колочено, текли тут мужичьи слёзы, текла тут бабья кровь, однако ни свету, ни выходу. Пришла тогда баба к Иисусу Христу и говорит:

— Так и так, господи Иисусе. Я — баба Арина с номерей «Мадрид и Лувр», что на Тверской. В номерах служить — подол заворотить. Кто прошёл — тот господин, хучь еврей, хучь всякий. Ходит тут по земле раб твой, младший дворник Серёга. Родила я ему в прошлом годе на прощёное воскресенье двойню…

И всё она господу расписала.

— А ежели Серёге в солдаты вовсе не пойтить? — возомнил тут спаситель.

— Околоточный небось потащит…

— Околоточный, — поник головою господь, — я об ём не подумал… Слышишь, а ежели тебе в чистоте пожить?..

— Четыре-то года? — ответила баба. — Тебя послушать — всем людям разживотиться надо, у тебя это давняя повадка, а приплод где возьмёшь? Ты меня толком облегчи…

Навернулся тут на господни щёки румянец, задела его баба за живое, однако смолчал. В ухо себя не поцелуешь, это и богу ведомо.

— Вот что, раба божия, славная грешница дева Арина, — возвестил тут господь во славе своей, — шаландается у меня на небесах ангелок, Альфредом звать, совсем от рук отбился, всё плачет: что это вы, господи, меня на двадцатом году жизни в ангелы произвели, когда я вполне бодрый юноша. Дам я тебе, угодница, Альфреда-ангела на четыре года в мужья. Он тебе и молитва, он тебе и защита, он тебе и хахаль. А родить от него не токмо что ребёнка, а и утёнка немыслимо, потому забавы в нём много, а серьёзности нет…

— Это мне и надо, — взмолилась дева Арина, — я от их серьёзности, почитай, три раза в два года помираю…

— Будет тебе сладостный отдых, дитя божие Арина, будет тебе лёгкая молитва, как песня. Аминь.

На том и порешили. Привели сюда Альфреда. Щуплый парнишка, нежный, за голубыми плечиками два крыла колышутся, играют розовым огнём, как голуби в небесах плещутся. Облапила его Арина, рыдает от умиления, от бабьей душевности.

— Альфредушко, утешеньишко моё, суженый ты мой…

Наказал ей, однако, господь, что как в постелю ложиться — ангелу крылья сымать надо, они у него на задвижках, вроде как дверные петли, сымать и в чистую простыню на ночь заворачивать, потому — при каком-нибудь метании крыло сломать можно, оно ведь из младенческих вздохов состоит, не более того.

Благословил сей союз господь в последний раз; призвал к этому делу архиерейский хор, весьма громогласное пение оказали, закуски никакой, а ни-ни, не полагается, и побежала Арина с Альфредом обнявшись по шёлковой лестничке вниз на землю. Достигли Петровки, — вон ведь куда баба метнула, — купила она Альфреду (он, между прочим, не то что без порток, а совсем натуральный был), купила она ему лаковые полсапожки, триковые брюки в клетку, егерскую фуфайку, жилетку из бархата электрик.

— Остальное, — говорит, — мы, дружочек, дома найдём…

В номерах Арина в тот день не служила, отпросилась. Пришёл Серёга скандалить, она к нему не вышла, а сказала из-за двери:

— Сергей Нифантьич, я себе сейчас ноги мыю и просю вас без скандалу удалиться…

Ни слова не сказал, ушёл. Это уже ангельская сила начала себя оказывать.

А ужин Арина сготовила купецкий, — эх, чертовское в ней было самолюбие. Полштофа водки, вино особо, сельдь дунайская с картошкой, самовар чаю. Альфред как эту земную благодать вкусил, так его и сморило. Арина в момент крылышки ему с петель сняла, упаковала, самого в постелю снесла.

Лежит у неё на пуховой перине, на драной многогрешной постели белоснежное диво, неземное сияние от него исходит, лунные столбы вперемежку с красными ходят по комнате, на лучистых ногах качаются. И плачет Арина и радуется, поёт и молится. Выпало тебе, Арина, неслыханное на этой побитой земле, благословенна ты в жёнах!

Полштофа до дна выпили. Оно и сказалось. Как заснули — она на Альфреда брюхом раскалённым, шестимесячным, Серёгиным — возьми и навались. Мало ей с ангелом спать, мало ей того, что никто рядом на стенку не плюёт, не храпит, не сопит, мало ей этого, ражей бабе, яростной, — так нет, ещё бы пузо греть вспученное и горючее. И задавила она ангела божия, задавила спьяну да с угару, на радостях, задавила, как младенца недельного, под себя подмяла, и пришёл ему смертный конец, и с крыльев, в простыню завороченных, бледные слёзы закапали.

А пришёл рассвет — деревья гнутся долу. В далёких лесах северных каждая ёлка попом сделалась, каждая ёлка преклонила колени.

Снова стоит баба перед престолом господним, широка в плечах, могуча, на красных руках её юный труп лежит.

— Воззри, господи…

Тут Иисусово кроткое сердце не выдержало, проклял он в сердцах женщину:

— Как повелось на земле, так и с тобой поведётся, Арина…

— Что ж, господи, — отвечает ему женщина неслышным голосом, — я ли своё тяжёлое тело сделала, я ли водку курила, я ли бабью душу одинокую, глупую, выдумала…

— Не желаю я с тобой вожжаться, — восклицает господь Иисус, — задавила ты мне ангела, ах ты, паскуда…

И кинуло Арину гнойным ветром на землю, на Тверскую улицу, в присуждённые ей номера «Мадрид и Лувр». А там уж море по колено. Серёга гуляет напоследок, как он есть новобранец. Подрядчик Трофимыч только что из Коломны приехал, увидел Арину, какая она здоровая да краснощёкая.

— Ах ты, пузанок, — говорит, и тому подобное.

Исай Абрамыч, старичок, об этом пузанке прослышав, тоже гнусавит.

— Я, — говорит, — не могу с тобой закон иметь после происшедшего, однако тем же порядком полежать могу…

Ему бы в матери сырой земле лежать, а не то что как-нибудь иначе, однако и он в душу поплевал. Все точно с цепи сорвались — кухонные мальчишки, купцы-инородцы. Торговый человек — он играет.

И вот тут сказке конец.

Перед тем как родить, потому что время три месяца отчеканило, вышла Арина на чёрный двор за дворницкую, подняла свой ужасно громадный живот к шёлковым небесам и промолвила бессмысленно:

— Вишь, господи, вот пузо. Барабанят по ём, ровно горох. И что это такое — не пойму. И опять этого, господи, не желаю…

Слезами омыл Иисус Арину в ответ, на колени стал спаситель.

— Прости меня, Аринушка, бога грешного, и что я это с тобой исделал…

— Нету тебе моего прощения, Иисус Христос, — отвечает ему Арина, — нету.

Примечания

Впервые в альманахе «Круг», 1924, книга 3.